Лиза двинулась по полутемному широкому коридору с бетонными стенами и толстыми трубами под потолком. Справа по стене был пущен кабель и через каждые четыре или пять ярдов горела тусклая лампочка, освещавшая следующий короткий отрезок пути.

В какой-то момент снова послышался голос незнакомца, размеренный и спокойный. Голос, совсем не соответствующий представлению Лизы о том, как должен звучать голос безумного маньяка или похитителя, затеявшего игру с несчастной растерянной жертвой. Вместе с тем он казался ей знакомым: не так, как если бы она вдруг осознала, что узнает его, но помнит нечто вроде общего настроя говорившего, будто уже слышала подобный тон — не голос, а именно тон — когда-то в собственный адрес. Лиза запрокинула голову и заметила еще один маленький динамик на стене под трубой.

— Прежде, чем принять решение, хорошенько все обдумайте, — наставительным, почти доброжелательным тоном заявил голос.

Что это значит? Еще одна загадка? И что за решение ей надо принять, дорога-то всего одна — вот этот коридор с тихо жужжащими лампами, будто полоса сигнальных огней, и развилки впереди не видно. Однако через два отрезка между огнями коридор и огромные трубы, словно артерии немыслимого великана, изгибались вправо.

Услышав совсем тихую мелодию, ту самую колыбельную на немецком, которая, как до этой минуты была уверена Лиза, если и звучала, то лишь во сне, она машинально развернулась и уставилась на динамик. К своему удивлению обнаружив, что тусклые лампы, оставленные ею позади, уже вовсе не горят, и она больше не видит дверь из алой комнаты. Не видит вообще ничего дальше динамика, почти неразличимого в темноте. Сердце подпрыгнуло к горлу, и она испуганно оглянулась (не хватало еще застрять тут в полной темноте!): к счастью, оставшиеся до поворота две лампочки по-прежнему слабо озаряли коридор бледным желтоватым светом, отбрасывая по обе стороны на стене будто призрачные крылышки гигантских мертвых мотыльков.

Лиза вернулась на несколько шагов и, выставив ухо в направлении динамика, прислушалась. Да, звуки колыбельной доносились сзади, но вовсе не из черной коробочки под потолком. Все еще сзади. Из сгустившейся тьмы.

Песня стала громче или ей кажется? И слышит ли она ее на самом деле? Могла ли она начать слышать то, чего нет, получив травму головы в том злополучном проулке? Лиза не была уверена ни в чем, просто стояла и прислушивалась к темноте и баюкающему женскому пению.

Что-то колыхнулось в этой темноте, и она отпрянула. Сердце в груди заколотилось, теперь убаюкивающий голос пел совсем близко:

В полумраке возникло нечто, напоминавшее сильно истощенного человека, фута на два выше Лизы, хотя та с детства отличалась высоким, «модельным» ростом. Но лишь напоминавшее, потому что человек ни за что бы не выжил после такого...

Белесую и совершенно безволосую голову пронзал огромный цилиндрический механизм или инструмент — что-то вроде металлического шприца. Вместо иглы — на вид стальная, чуть изогнутая кверху трубка, прошедшая точно через разинутый до вывиха беззубый рот и оканчивающаяся вытянутым отверстием. Не в силах пошевелиться, Лиза в ужасе поняла: колыбельная льется из дыры в наконечнике трубки-хобота. Высокое и худощавое тело, каким-то образом выдерживающее низко посаженную изуродованную голову, изредка конвульсивно подрагивало и покачивалось, бледная полупрозрачная кожа, насколько могла видеть Лиза, болезненно просвечивала. Сквозь пленку сросшихся век просматривались вздутые глаза, серые и невидящие, будто глаза стухшей рыбы. На фигуре был повязан засаленный медицинский фартук в темных разводах, болтавшийся на уровне плоской синеватой груди. Больше никакой одежды Лиза не разглядела. Кроме рваных резиновых перчаток... Перчаток, изорванных длинными загнутыми внутрь когтями. Тощие, по-обезьяньи длинные руки из бледных и немощных от локтя превращались в ужасающие орудия убийства, ороговевшие, шелушащиеся и, казалось, выпачканные в чем-то, похожем на засохшую кровь. Когти, скребущие друг о друга, когда существо перебирало пальцами, у основания затянуты в уцелевшую тонкую резину, отчего создавалось впечатление, будто прорвались вовсе не сквозь латекс, но саму белесую кожу существа, как часто показывают в киносценах с оборотнями: когда лунный свет падает на героя, и он претерпевает чудовищную и мучительную трансформацию. Не считая когтей, тварь выглядела совсем немощно, двигалась медленно, периодически опиралась на костяшки пальцев, как орангутанг, и клонилась под тяжестью аппарата с большим сосудом, похожим на кислородный баллон, у нее за спиной, но Лиза почему-то не сомневалась — это все обман... К сосуду вела силиконовая трубка, присоединенная у пробитого затылка к гигантскому стальному шприцу, за прозрачными стенками грязной емкости плескалось нечто темное и отвратительное, осклизлые комки и пена наверху почему-то напомнили ей бадью с плавающими бродящими кусками яблок, в которой Тревор готовил сидр ко Дню благодарения «по своему рецепту».

От внезапной колющей боли в животе у Лизы закружилась голова, и ей пришлось опереться о стену, чтобы устоять на ногах.

— Помните, вы всегда можете уйти.

Потрескивающий голос вырвался из динамика и вывел Лизу из оцепенения боли и ужаса. Развернувшись к свету, еще прижимая ладонь к пульсирующему животу, она бросилась по коридору на заплетавшихся ногах.

Толком не имея понятия, преследуют ли ее,
(обман, это все обман, если захочет, оно ринется с немыслимой скоростью, отталкиваясь когтями от стен и пола и оставляя за собой кошмарные царапины)
Лиза лишь единожды, поворачивая по направлению труб, бросила взгляд через плечо и увидела, как гаснут последние две лампочки; существо окутал мрак и на то, что оно все еще за спиной, указывали лишь умиротворяющие звуки колыбельной. Словно оно пыталось усыпить, втереться в доверие, прикрываясь чем-то совершенно бесценным, материнской нежностью и любовью, убаюкать, чтобы потом вцепиться и разодрать своими когтями, воткнуть гигантскую иглу или трубку «шприца» и высосать внутренности со всей кровью, чтобы заполнить доверху огромную емкость. Будто брызжущий теплым фальшивым молоком матери аппарат искусственного вскармливания для животных, выращиваемых на убой. Будто хищная глубоководная рыба-удильщик, приманивающая добычу сверкающим впотьмах огоньком на кончике длинного отростка между выпученных глаз (не огонь сигнальной полосы, указывающий верный путь, нет, ложный ориентир, обозначающий только смерть; светит, но не греет), таясь в непроглядной ледяной бездне до тех пор, пока какая-нибудь мелкая рыбешка не подплывет достаточно близко, очарованная мерными вспышками в беспросветной тьме. И тогда страшные зубы-иглы
(о Господи, когти, эти огромные когти)
разрывают ее
(мое)
беззащитное тельце.