Украшений и лампочек тут почти не было, а сами шатры отнюдь не выглядели весело и радушно, как все остальные. Первым словом, которое приходило на ум, было «грязь». Будто чумная деревенька проклятых, оставленных умирать в безумии и страдании под высокими стенами дворца, за которыми не умолкали смех пирующих, звон бокалов и струн.
Дождь поутих. Размокшая липкая грязь хлюпала под ногами. В возникших лужах здесь и там сияли, дробимые каплями, редкие тусклые огни Чертова колеса, подобные росинкам на паутине паука-монстра.
И когда они подошли ко входу, молния озарила высокую самодельную арку, составленную из раскрашенных досок: огромный, широко распахнутый глаз и выше — надпись из нарисованных путающихся толстых ресниц: «ШОУ УРОДОВ».
Из всех лампочек, что ее составляли, горело пять или шесть. Одна уже болезненно мигала. Словно похоронный скорбный сигнал о том, что еще одного из немногочисленных обитателей вскоре не станет, как и других, погасших навсегда до него.
Даже Чертово колесо, застывшее Чертово колесо, навевало темные мысли об остановке самого времени, о гнетущем, опустошающем, невидимом, но до сумасшествия осязаемом присутствии смерти. Воплощенной, быть может, как раз в том самом пауке, раскинувшем здесь свою черную сеть, поблескивающую редкими огнями, и неусыпно ожидающем в темноте.
— Давай-ка я тебе всех представлю, — скрипучим голосом проговорил старик Герти, совсем седой лилипут в атласной жилетке и старомодной рубашке, всматриваясь в рыжего сироту тем глазом, что был затянут матово-молочным бельмом лишь наполовину. — Этот коротышка, подпирающий потолок, — Долговязый Чак…
Стоящий со скрещенными на груди руками у стены худосочный мужчина ростом футов семь, не меньше, в безразмерной рубашке, повисшей
на нем, как на длинной вешалке, криво ухмыльнулся. Разницы между его улыбкой и оскалом обнаженного черепа почти не наблюдалось.
— Парень в кресле — Курт. Наш Мальчик-осьминог.
Джереми взглянул на уродливое создание, скрючившееся в необычном инвалидном кресле, больше всего похожее на состарившийся человеческий эмбрион. Его огромная, распухшая выше лба голова,
по форме напоминавшая скорлупу арахиса, покоилась на некоем специальном фартуке, приделанном к спинке кресла. Существо громко сопело и таращилось дикими выпученными глазами с запрокинутого лица. И сопело, сопело, сопело… Голова была так тяжела, а сам Курт тщедушен, что становилось ясно: пошевелить ею он не в силах. Кошмарный человекоподобный птенец, почти голый, беззащитно поджимающий к телу скрюченные неразвитые крылья-руки. Под слабыми ногами с шишковидными коленями, торчащими из-под скомканного одеяла, — стеклянный сосуд с прозрачной жидкостью (на вид вроде обыкновенной воды, отметил Джереми), выполнявший, вероятно, роль противовеса, чтобы Осьминог не опрокинулся под тяжестью собственной гигантской головы. Но не только. Четыре трубки соединяли его ужасную голову и сосуд, и Джереми мог видеть, как по крайней мере из двух
в стеклянную емкость сочится водянистая жидкость. В какое-то мгновение Джереми показалось, что одеяло, прикрывавшее пах уродца, приподнялось, но он предпочел тут же забыть об этом, не делая предположений.
Сопение, сопение, СОПЕНИЕ…
И вдруг, ни с того ни с сего, оно заверещало на весь шатер, содрогаясь
и ерзая, хлопая крючковатыми руками:
— Где Сэсиль? Я хочу, чтобы Сэсиль расчесала мне волосы! ХОЧУ-У-У! ХОЧУ-У-У!
— Завтра, Курт, завтра, — откликнулся лилипут.
— Хочу-у-у сейчас! ВОЛОСЫ! МОИ ВОЛОСЫ! СЭСИ-И-ИЛЬ!
Вены на огромной голове вздулись от напряжения. Но никаких волос, кроме нескольких жалких, омерзительно свисавших прядей (что еще сказано громко) в затылочной части разбухшего «арахиса», не было. Никаких настоящих волос, только масляно блестящие капли выступившего пота. И что-то снова двинулось под одеялом, и Курт опустил руку, почесав нечто под тканью. Потом раздраженно откинул одеяло полностью и снова почесал. Одну из двух сухих шевелящихся ножек, росших у него из оволосненного лобка и прикрывавших то самое,
о чем ошибочно предполагал и не хотел думать Джереми. Впрочем, увиденное едва ли было лучше — немыслимая сцена замерших родов или лишнее доказательство того, что свое цирковое имя Курт получил не зря.
— Угомонись, Курт, сейчас же! И прикройся, красоваться будешь перед публикой! Не обращай внимания, мальчик, он у нас — прима, — усмехнулся старик. — Так, вон те две очаровательные толстушки — Мона и Нона.
Две брюнетки-близняшки с одинаковой прической каре, не старше двадцати пяти, улыбнулись одновременно. Без учета массивных жировых складок повсюду (шеи, как пирамиды из пончиков, присыпаны косметической пудрой) выглядели они вполне обыкновенно.
Джереми улыбнулся в ответ, помахав им рукой, и толстушки захихикали. И тоже помахали. Шести… нет, семипалыми кистями рук — двумя пухлыми бело-розовыми каракатицами без глаз…
— Зови меня Соер, пацан, — вдруг послышалось откуда-то справа и неожиданно снизу, — у старика Герти-Лепрекона беда с памятью, а я тут не так давно, может и забыть.
Джереми повернулся на голос и опустил взгляд. Перед ним в жутком подобии четверенек стоял чернокожий мужчина. Выглядел он, словно был пойман однажды огромным безжалостным ребенком — как какой-нибудь бедный сверчок, упавший на спину после неудачного прыжка, — и тот
в любопытстве развернул лишь верхнюю половину его тела лицом и руками вниз, а затем вновь опустил на землю, чтобы поглазеть, как он зашевелится, и зашевелится ли… Очевидно, зашевелился, но с тех пор его колени так и обращены вверх. А тот жестокий инфантильный экспериментатор, мысленно усмехнулся Джереми, — сам Господь Бог.
— Подумаешь, пару раз не вспомнил твоего имени, — проскрипел лилипут, отмахиваясь. — Познакомься, Джереми, это Соер, Мальчик-верблюд. Детишки от него в восторге!
— А вот моя спина от них — нет, — буркнул Соер, протягивая Джереми мозолистую двуцветную ладонь.
Тот наклонился и принял рукопожатие.
— Ну, и малыш Ронни, вероятно, второй Эйнштейн.
Однако «малыш Ронни», во-первых, вовсе не казался малышом в буквальном смысле, хоть и уселся в углу со сломанной куклой (голова
и правая ножка ее благополучно отсутствовали), а во-вторых, вряд ли сумел бы вслух досчитать до десяти — форма его маленькой головы, торчащей посреди могучих плеч, давала понять, что об умственных способностях Ронни и говорить, казалось бы, не приходилось: свод его черепа был почти вдвое меньше, чем у здорового человека, хотя лицо при этом выглядело более-менее пропорциональным. Все как у Курта, только наоборот. И об истинном возрасте, как в случае с Куртом, можно было лишь гадать. Бросались в глаза и черные кустистые брови с такого же цвета шевелюрой в виде буквы О. Одет Ронни был в фермерский джинсовый комбинезон и футболку с пятнами какой-то еды, а занят тем, что с тупой улыбкой (подкреплявшей первые мысли при виде головы) заглядывал в отверстия куклы снова и снова, каждый раз по-детски расстраиваясь, что внутри пусто.
Вопреки создаваемому самим Ронни впечатлению, вертикальный плакат на стене — среди прочих в этой галерее — с его изображением гласил: «Невероятный Безмозглый Умник! Он может сосчитать что угодно!»
— Это все из нас, мой мальчик, кроме силачки Марго и акробатического трио, но они отсыпаются после тренировки, так что знакомство переносится на утро. А теперь идем, покажу тебе, куда можно кинуть кости.
